В романе Фёдора Достоевского «Преступление и наказание» Раскольников накануне явки с повинной кричит сестре: «Какое преступление?.. то, что я убил гадкую, зловредную вошь». Он не считает себя преступником, потому что всё ещё меряет убийство своей теорией, а не совестью. В его логике старуха — «гадкая, зловредная вошь», «никому не нужная», и её смерть не тянет на преступление: «которую убить сорок грехов простят».
Как работает самооправдание
Он оправдывает себя тем, что кровь «льётся и всегда лилась на свете, как водопад», а тех, кто переступает, потом «венчают в Капитолии и называют благодетелем человечества». Это не случайная обмолвка, а стройная позиция: если история движется жертвами, а великие люди шагают через них к общей пользе, то убийство никчёмной старушонки — не преступление, а арифметика. Раскольников подводит под него не нравственный, а рассудочный счёт.
Что выдаёт его с головой
Но это самооправдание выдаёт его с головой. Он сам говорит, что идёт на признание «от низости и бездарности», «из выгоды» — то есть признаёт не вину, а собственное малодушие. К.В. Мочульский отмечает, что Раскольников и раньше понимал: «кто сомневается в своем праве на власть, тот этого права не имеет». Значит, крик о «вши» — это попытка спрятаться от вывода, к которому его уже привела практика.
Что он на самом деле защищает
Он защищает не поступок, а остатки своей идеи — и потому так яростно. Признать старуху «вшью» значит сохранить теорию в неприкосновенности: виноват не замысел, а собственная слабость, не выдержавшая его проверки. Если же назвать убийство преступлением, рухнет всё построение о «праве сильной личности», которому он отдал себя целиком. Поэтому на пороге признания он держится за формулу о «вши» — последнее, что у него осталось от прежнего себя.