«Новейшее модное безверие» — это отсылка Пульхерии Александровны к атеистическим и нигилистическим веяниям, которые в 1860-е годы распространились в русском образованном обществе. Мать Раскольникова, женщина глубоко верующая, пишет ему в письме: «Молишься ли ты Богу, Родя, по-прежнему и веришь ли ты в благость Творца и Искупителя нашего? Боюсь я в сердце своем, не посетило ли тебя новейшее модное безверие?».
Слово «модное» здесь ключевое. Пульхерия Александровна говорит не о случайном сомнении и не о личной драме сына, а о поветрии — об умонастроении, которое в ту пору было принято среди молодых образованных людей. Шестидесятые годы XIX века — время, когда в русском обществе распространяются материалистические и атеистические идеи, когда вчерашние студенты читают естественнонаучные труды и выводят из них отрицание Бога. Достоевский писал «Преступление и наказание» именно в эти годы, и спор с таким умонастроением — один из нервов романа.
Она не просто тревожится за сына — она напоминает ему о детских молитвах, о вере, которую он впитал в семье. Протоиерей Д. Струве обращает внимание, что это напоминание связано с отцом Раскольникова и с тем самым детством, где вера была живой. Письмо матери, таким образом, возвращает героя к истокам — к тому времени, когда он молился просто и не рассуждая, ещё до всех своих теорий.
Так Достоевский вводит важный мотив: отпадение от веры как болезнь эпохи, а не личный выбор героя. Мать чувствует эту угрозу интуитивно, сердцем. Она не читала статей, не спорила с нигилистами — но она видит, что с сыном происходит что-то, чего она не может назвать иначе, как «модным безверием». И в этом чутье больше правды о состоянии Раскольникова, чем в его собственных рассуждениях о «праве имеющей» и «тварях дрожащих».
Показательно, что сам Раскольников нигде прямо не объявляет себя атеистом. Его идея о необыкновенных людях, которым «всё позволено», строится не на отрицании Бога, а на подмене нравственного закона личным расчётом. Именно поэтому письмо матери так его задевает: она называет вслух то, что он сам предпочёл бы не формулировать.