Это один из ключевых фрагментов романа Фёдора Достоевского «Преступление и наказание»: в нём Раскольников сам произносит имя Наполеона и тут же разрушает собственную теорию. Наполеон, пирамиды, Ватерлоо — отсылка к реальным событиям: в 1798 году у пирамид Наполеон вдохновлял солдат фразой «Сорок веков смотрят на вас с высоты этих пирамид», а при Ватерлоо потерпел крах.
Смысл в том, что Раскольников сравнивает великие деяния Наполеона с убийством «тощей гаденькой регистраторши». И сам чувствует нелепость этого сравнения — «эстетика помешает». Он признаётся, что «не человека убил, а принцип», но при этом «переступить-то не переступил, на этой стороне остался».
Почему теория «право имеющих» рушится
Теория «право имеющих» разваливается прямо в его голове: Наполеон не полез бы под кровать к старушонке. Это момент, где герой осознаёт, что он не Наполеон, а «вошь».
Разница между двумя фигурами для Раскольникова не в масштабе злодеяния, а в том, кто его совершает. Наполеон, по его логике, мог переступить потому, что был по-настоящему велик — ему не нужно было оправдываться, не нужно было прятаться, не нужно было проверять себя. Раскольников же убивает не ради власти или истории, а чтобы доказать самому себе, что принадлежит к «право имеющим». И именно эта проверка выдаёт его с головой: настоящий Наполеон не стал бы устраивать эксперимент над собой.
Пирамиды и Ватерлоо здесь работают как двойная точка отсчёта. Пирамиды — момент триумфа, когда Наполеон говорит от имени истории. Ватерлоо — момент краха, когда история отворачивается от него. Раскольников примеряет на себя оба полюса и не совпадает ни с одним: он не поднимается до триумфа и не переживает крах как великий человек — он просто «на этой стороне остался».
Что это меняет в герое
Признание «не человека убил, а принцип» — это уже не оправдание, а диагноз. Раскольников понимает, что убийство не дало ему той свободы, ради которой задумывалось. Он хотел переступить черту и оказаться по ту сторону добра и зла, где живут «право имеющие», но остался по эту — с совестью, страхом и ощущением собственной ничтожности.
Именно здесь, в этом фрагменте, теория перестаёт быть стройной идеей и превращается в то, чем была с самого начала, — в попытку слабого человека оправдать свою слабость чужим величием. Наполеон не полез бы под кровать к старушонке — и в этой простой мысли для Раскольникова больше правды о нём самом, чем во всех его статьях и рассуждениях.