В романе Фёдора Достоевского «Преступление и наказание» Мармеладов произносит слова «Се человек!», и это прямая отсылка к Евангелию. Их принадлежат римскому прокуратору Понтию Пилату — он произносит их, выводя Христа к толпе после бичевания, чтобы вызвать сострадание. У Иоанна это «Ecce homo» — жест, где униженный, избитый человек предъявлен как объект жалости, а не как царь.
Мармеладов произносит их про себя осознанно. Он только что рассказал, как пропил жалованье и ходил к Соне просить на похмелье, а она вынесла ему последние тридцать копеек. В этот момент он чувствует себя Иудой — и одновременно хочет, чтобы в нём увидели не пропойцу, а человека, достойного сожаления, как Христос на суде Пилата.
Исповедь как Страшный суд
Это и самозащита, и пророчество: Мармеладов выстраивает свою исповедь как картину Страшного суда, где Христос простит и его, и Соню. Его монолог в трактире — не просто пьяная болтовня, а сознательно построенная речь, в которой библейские образы держат всю конструкцию. Мармеладов сам называет себя «свиньёй» и одновременно ждёт прощения, ссылаясь на то, что Христос пришёл не к праведникам, а к грешникам.
Трещина в словах
Но в его словах есть трещина — заявляя себя достойным прощения, он как будто выпадает из числа тех, кто «сам не считал себя достойным». Смирение и гордыня здесь сплавлены воедино: Мармеладов унижается так, что это становится формой самоутверждения. Он не столько кается, сколько требует признания своего права на жалость — и в этом его трагедия, которую Достоевский показывает без осуждения, но и без иллюзий.