В романе Фёдора Достоевского «Преступление и наказание» эта фраза описывает последние часы Катерины Ивановны Мармеладовой. Её «бред» — не просто агония умирающей чахоточной, а бунт: героиня уходит из жизни, не примирившись ни с Богом, ни с людьми. Г.А. Мейер читает эту сцену именно как бунт: она «не смирилась ни перед Ним, ни перед людьми», и даже её последний вздох звучит как обвинение Творцу.
Откуда Достоевский взял эту сцену
Достоевский писал смерть Катерины Ивановны не из головы. Г.Ф. Коган напоминает: сцену смерти чахоточной он мог наблюдать у постели первой жены, Марии Дмитриевны, чей облик, по свидетельству А.Г. Достоевской, повлиял на образ Катерины Ивановны. Личный опыт прощания с близким человеком, угасавшим от той же болезни, придаёт эпизоду ту физиологическую и душевную достоверность, которой он отличается.
Последние слова как зеркало Раскольникова
Обратите внимание на её последние слова: «Уездили клячу? Надорвала-а-сь?» — это не только про себя, но и про Раскольникова, чей сон она будто повторяет. Её смерть — зеркало его идеи о «праве на кровь», только вывернутое: если Раскольников убеждал себя, что убийство может быть оправдано целью, то здесь сама жизнь показывает, к чему приводит износ — и физический, и нравственный. Кляча, которую «уездили», — это и Катерина Ивановна, загнанная нуждой и болезнью, и в каком-то смысле сам Раскольников, ещё не осознавший, что и его «уездили» собственной теорией.
Так кем же Катерина Ивановна остаётся для Достоевского — жертвой или обвинителем? Скорее и тем, и другим одновременно: её бред и её последний крик обращены и к людям, и к небу, и ни к кому конкретно — это голос человека, у которого уже не осталось сил смиряться.