Эта мысль взята из романа Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери». В романе Фёдора Достоевского «Преступление и наказание» Раскольников вспоминает чужой текст, и это не случайная деталь: С.В. Белов в комментарии прямо указывает, что Достоевский имеет в виду «роман В. Гюго "Собор Парижской богоматери" (кн. XI, гл. 2)», причём перевод печатался в журнале братьев Достоевских «Время» в 1862 году.
У Гюго герой молит Бога позволить ему провести «весь остаток жизни на этом крошечном пространстве, если бы даже довелось ему жить еще двести лет». Речь идёт о приговорённом к смерти, который готов согласиться на самое тесное и опасное существование — лишь бы оно продолжалось. Узенькая площадка над пропастью становится у Гюго образом предельной, почти животной привязанности к жизни, которая перевешивает всё остальное.
Достоевский усиливает гюговский образ: у него не двести лет, а «тысячу лет, вечность». Масштаб меняется, но суть остаётся — человек цепляется за жизнь даже в самых невыносимых условиях. К.А. Степанян замечает, что этот эпизод наталкивает Раскольникова на «очень важную истину — в человеке заложено огромное желание жить».
То есть цепкая привязанность к жизни сильнее любых теорий — и это герой открывает в себе именно тогда, когда задумал убийство. Мысль, вычитанная у Гюго, работает как зеркало: Раскольников узнаёт в приговорённом себя, хотя ещё не готов признать, что его собственная теория о «праве на кровь» разбивается о простое желание существовать.