В финале рассказа Антона Чехова «Ионыч» доктор Старцев, разбогатевший и отяжелевший, выезжает на тройке с бубенчиками, и автор замечает, что «кажется, что едет не человек, а языческий бог». Это сравнение — финальная точка превращения героя в идола, которому поклоняются, но который сам уже мёртв внутри.
Е.А. Гедзюк прямо связывает образ с библейской фабулой: город С. — это «языческая Ниневия», а Старцев — «неправильный пророк Иона», уклонившийся от своего предназначения. Языческий бог — это тот, кому приносят жертвы, но кто не способен на живую проповедь. Врач, когда-то мечтавший о высоком служении, теперь принимает дань уважения от обывателей, но ничего не может им дать.
Внешняя внушительность обманчива
Ю.К. Щеглов и А.К. Жолковский отмечают, что к главе 5 «процесс душевного отвердения героя завершён», и это отражено в эмблематической картине выезда: Пантелеймон — «двойник» седока, оба «пухлые и красные». Человек и его кучер слились в одну механическую фигуру — «прямые, точно деревянные, руки». Живое в Старцеве умерло, осталась только внешняя оболочка, которая движется и производит впечатление.
Символически это перевёрнутое обожение: не человек становится богом, а бог становится истуканом. Он внушает страх и изумление, но не любовь — как и подобает идолу. Тройка, бубенчики, важная поза — всё это атрибуты величия, за которыми нет ни души, ни цели. Старцев достиг того, о чём мечтал обыватель: богатства, почёта, власти. Но именно это и погубило в нём человека.