В романе Фёдора Достоевского «Преступление и наказание» следователь Порфирий Петрович спрашивает Раскольникова: «Так вы все-таки верите же в Новый Иерусалим?» Это не случайная обмолвка, а вопрос, который бьёт сразу в две точки — в веру героя в Бога и в его веру в возможность земного рая.
Первый смысл — прямой, библейский. «Новый Иерусалим» отсылает к Апокалипсису: в Откровении Иоанна сказано, что «прежнее небо и прежняя земля миновали» и с неба сходит «святой град, Иерусалим Новый». У Достоевского это место в его личном Евангелии отмечено карандашом — он возвращался к нему. То есть за словом стоит конкретный образ конца истории и обновлённого мира, а не расплывчатая метафора.
Но у слова был и второй, злободневный смысл. В кругу петрашевцев, куда входил молодой Достоевский, под Новым Иерусалимом понимали грядущий земной рай, «золотой век» — так утопические социалисты 1840-х переосмысливали христианский идеал. Достоевский позже сам писал, что социализм тогда «сравнивался... с христианством и принимался... за поправку и улучшение последнего». Для людей этого круга Новый Иерусалим был не небесным, а вполне посюсторонним проектом: мир можно переустроить до совершенства, и это дело ближайшего будущего.
Порфирий, задавая свой вопрос, держит в уме оба пласта. Он проверяет, верит ли Раскольников в Бога — и одновременно верит ли он в земной рай, в возможность переделать мир до идеала. Именно эта вторая вера и привела героя к его теории: право сильной личности переступить через препятствие ради всеобщего блага. Ответ Раскольникова уклончив, и в этом тоже смысл — ему нечего сказать прямо, потому что обе веры в нём уже подорваны.